Психологические модели тревоги
Тревога — один из наиболее изученных психологических феноменов, и объяснить её происхождение, поддержание и лечение пытались самые разные теоретические подходы. Исторически объяснения тревоги прошли путь от психоаналитических концепций, делавших акцент на бессознательном конфликте, через бихевиористские теории, сосредоточенные на процессах научения, к когнитивным и трансдиагностическим моделям, которые выделяют дезадаптивную обработку информации, трудности эмоциональной регуляции и реакции на неопределённость. При всём различии исходных допущений и объяснительных механизмов, современные модели в целом сходятся в том, что тревога — результат взаимодействия когнитивных, эмоциональных, поведенческих и биологических процессов, которые определяют, как человек воспринимает актуальные или предполагаемые угрозы и реагирует на них (Behar et al., 2009). Современные разработки также подчёркивают механизмы, общие для разных тревожных расстройств: искажения внимания, связанные с угрозой, экспериментальное избегание, непереносимость неопределённости, дезадаптивные метакогнитивные убеждения, эмоциональную дисрегуляцию и трудности с обучением в условиях неопределённости (Behar et al., 2009; Brown et al., 2023).
Разбираться в этих теоретических моделях важно не только потому, что они объясняют возникновение и сохранение тревожных симптомов, но и потому, что именно они лежат в основе современных психологических интервенций. Многие доказательные подходы к самопомощи и психотерапии — когнитивно-поведенческая терапия (КПТ), интервенции на основе осознанности, терапия принятия и ответственности (ACT), экспозиционные методы — напрямую выросли из этих теорий (Hofmann et al., 2012). Поэтому обзор ключевых психологических моделей тревоги — необходимая основа для понимания логики современных стратегий вмешательства.
Исторические основы теории тревоги
Психоаналитические подходы
Первые психологические объяснения тревоги возникли в рамках психоаналитической традиции. Фрейд (Freud, 1936) предположил, что тревога — это сигнал, который генерирует Эго, столкнувшись с внутренним конфликтом или воспринимаемой опасностью. По его мысли, тревога выполняет адаптивную предупредительную функцию: оповещает человека об угрозах, будь то со стороны инстинктивных побуждений, внешних обстоятельств или конфликта между Ид, Эго и Суперэго. Когда такие конфликты не удаётся разрешить, включаются защитные процессы, призванные сохранить психологическое функционирование (Freud, 1936).
Развивая эти идеи, Анна Фрейд (A. Freud, 1936) подробнее разработала понятие защитных механизмов и их роли в регуляции тревоги. По её мнению, Эго прибегает к бессознательным защитным стратегиям — вытеснению, отрицанию, проекции, замещению, рационализации, — чтобы снизить психологический дистресс и сохранить эмоциональную стабильность. С этой точки зрения тревога возникает тогда, когда защитные механизмы перегружены или не справляются с лежащим в основе психологическим конфликтом (A. Freud, 1936).
Психоаналитические теории критиковали за ограниченную эмпирическую проверяемость, однако они ввели ряд идей, которые до сих пор влияют на исследования тревоги. В частности, внимание к избеганию, защитному реагированию и попыткам регулировать дистрессные внутренние переживания предвосхитило механизмы, остающиеся центральными для современных когнитивных, поведенческих моделей и моделей, основанных на принятии (Behar et al., 2009).
Бихевиористские подходы
Бихевиористские теории возникли как альтернатива психоанализу — они сосредоточились на наблюдаемых процессах научения, а не на бессознательных механизмах. Одной из первых демонстраций того, как формируется страх, стал знаменитый эксперимент Уотсона и Рейнера (Watson & Rayner, 1920) с «Маленьким Альбертом»: он показал, что эмоциональные реакции можно выработать, многократно сочетая нейтральные стимулы с аверсивными переживаниями. Их результаты говорили о том, что страх и тревога усваиваются через классическое обусловливание и впоследствии могут распространяться на похожие стимулы (Watson & Rayner, 1920).
Позднее бихевиористы предположили, что ключевую роль в поддержании тревоги играет избегающее поведение. Избегая пугающих ситуаций, человек получает временное облегчение от дистресса. Это снижение тревоги работает как негативное подкрепление и повышает вероятность того, что избегающее поведение повторится в будущем. В итоге человек лишается возможности убедиться, что пугающие его последствия могут и не наступить, — и тревога сохраняется (Behar et al., 2009).
Бихевиористские модели значительно продвинули научное понимание тревоги, предложив проверяемые экспериментально объяснения того, как формируется и поддерживается страх. Но они плохо объясняли хроническое беспокойство, предвосхищающую тревогу и роль субъективной интерпретации в эмоциональном опыте. Эти пробелы и стали толчком к появлению когнитивных теорий, которые в качестве центральных механизмов тревоги выдвинули обработку информации и процессы оценки.
Когнитивная модель обработки информации
Среди современных психологических теорий тревоги когнитивные модели, пожалуй, оказали наибольшее влияние на исследования и клиническую практику. Согласно этим теориям, тревогу поддерживают систематические искажения в обработке информации, связанной с угрозой: человек воспринимает опасность там, где объективных признаков угрозы мало или нет вовсе (Beck & Clark, 1997).
Одну из самых влиятельных когнитивных формулировок предложили Бек и Кларк (Beck & Clark, 1997), разработав схематическую модель обработки информации при тревоге. По этой модели тревогу отличают избирательные искажения внимания, интерпретации и памяти — в пользу информации, связанной с угрозой. Эти искажения влияют на то, как человек воспринимает окружающую среду, и подпитывают устойчивое чувство опасения и уязвимости. Бек и Кларк (Beck & Clark, 1997) утверждали, что дело не столько в самом наличии угрожающих стимулов, сколько в том, как они интерпретируются и обрабатываются когнитивно.
Модель описывает трёхэтапный процесс обработки информации. Сначала потенциально угрожающие стимулы автоматически обнаруживаются и регистрируются. Затем активация первичного режима угрозы быстро запускает эмоциональные, физиологические, когнитивные и поведенческие реакции, направленные на защиту от опасности. И наконец, включаются более рефлексивные и развёрнутые когнитивные процессы, которые позволяют сознательно оценить воспринимаемую угрозу и подобрать подходящие стратегии совладания (Beck & Clark, 1997).
Ключевой вклад модели Бека и Кларка — различие между автоматической и стратегической обработкой. Автоматическая обработка быстрая, непроизвольная и по большей части бессознательная; она требует минимальных ресурсов внимания. Стратегическая обработка, напротив, медленнее, осознаннее и требует усилий — она опирается на рассуждение высшего порядка и рефлексию (Beck & Clark, 1997). Автоматические процессы быстро выявляют потенциальные угрозы, а стратегические определяют, как эти угрозы интерпретируются и как с ними обходятся.
По Беку и Кларку (Beck & Clark, 1997), патологическая тревога возникает, когда и автоматическая, и стратегическая обработка систематически смещаются в сторону интерпретаций, связанных с угрозой. Тревожные люди с большей вероятностью избирательно замечают сигналы опасности, трактуют неоднозначные ситуации как угрожающие, переоценивают вероятность негативных исходов и недооценивают собственную способность справляться. Эти искажения поддерживают тревогу даже там, где объективная опасность минимальна.
Кларк и Бек (Clark & Beck, 2010) отдельно подчеркнули разницу между страхом и тревогой. Страх — это непосредственная реакция на присутствующую опасность, тогда как тревога обращена в будущее: это предвосхищающая оценка потенциальной угрозы, сопровождающаяся ощущениями неопределённости, непредсказуемости и сниженного контроля. Это разграничение подчёркивает значимость когнитивных процессов оценки для понимания тревожных расстройств — особенно тех, где преобладают чрезмерное беспокойство и предвосхищение, а не острые реакции страха.
Когнитивная модель обработки информации получила солидную эмпирическую поддержку и остаётся одной из самых влиятельных в исследованиях тревоги. Многочисленные работы фиксировали искажения внимания, интерпретации и памяти у тревожных людей, что подтверждает основные допущения модели (Beck & Clark, 1997). Косвенным подтверждением служит и успех когнитивно-поведенческих интервенций: в комплексном обзоре мета-анализов Hofmann et al. (2012) пришли к выводу, что КПТ особенно эффективна при тревожных расстройствах — а это подкрепляет мысль о том, что коррекция дезадаптивных когнитивных процессов способна заметно снизить тревожные симптомы.
При всём влиянии когнитивная модель подвергалась и критике. Одни исследователи задавались вопросом, являются ли когнитивные искажения причиной тревожных симптомов или их следствием. Другие указывали, что когнитивные теории недостаточно учитывают эмоциональные процессы, экспериментальное избегание и обучение в условиях неопределённости. Эти замечания подтолкнули к появлению более поздних моделей, которые включают в более широкую картину тревоги регуляцию эмоций, метакогнитивные процессы и механизмы научения (Behar et al., 2009; Brown et al., 2023).
Модель избегания при беспокойстве
Модель избегания при беспокойстве (Avoidance Model of Worry, AMW), изначально разработанная Борковеком с коллегами, — одна из самых влиятельных когнитивно-поведенческих теорий генерализованного тревожного расстройства (ГТР). Согласно ей, беспокойство работает прежде всего как стратегия когнитивного избегания, защищающая человека от более тяжёлых в эмоциональном плане психических переживаний (Borkovec, 1994; Borkovec et al., 2004). Вместо того чтобы напрямую столкнуться с пугающими эмоциями и мысленными образами, человек погружается в преимущественно вербальные мыслительные процессы, которые снижают интенсивность эмоциональных и физиологических реакций на угрожающие ситуации.
Модель родилась из наблюдения, что беспокойство чаще проявляется в вербально-лингвистической форме, а не через яркие эмоциональные образы. Borkovec et al. (2004) предположили, что такой вербальный стиль обработки подавляет эмоциональную активацию, ослабляя воздействие тревожащих мысленных образов. За счёт этого беспокойство может временно снижать субъективный дистресс — что и делает его негативно подкрепляющим и повышает вероятность его повторного использования при столкновении с неопределённостью или угрозой. Behar et al. (2009) назвали этот процесс одним из центральных механизмов хронического беспокойства и генерализованного тревожного расстройства.
Согласно модели избегания, чрезмерно тревожащиеся люди не просто пытаются решить проблему. Скорее, они прибегают к форме когнитивного избегания, которая мешает полноценной эмоциональной переработке пугающих сценариев. Беспокойство может давать краткосрочное облегчение, но в конечном счёте препятствует эмоциональному привыканию и коррективному научению, поскольку пугающие сценарии так и не переживаются и не оцениваются в полной мере (Borkovec et al., 2004; Behar et al., 2009).
Эмпирические данные в целом подтверждают эту точку зрения. Исследования показывают, что люди с ГТР больше беспокоятся, но при этом испытывают трудности с вовлечением в эмоциональные образы и переживания. Обзор Behar et al. (2009) позволяет предположить, что беспокойство действительно может служить способом избежать интенсивной эмоциональной активации — и тем самым способствовать сохранению тревожных симптомов.
Одно из главных достоинств модели избегания — то, что она успешно объединяет когнитивные и эмоциональные процессы. Если ранние когнитивные теории фокусировались в основном на дезадаптивных убеждениях и интерпретациях, то модель избегания подчёркивает функциональную роль беспокойства в регуляции эмоций. Этот акцент оказался особенно влиятельным, поскольку схожие механизмы прослеживаются во многих современных моделях тревоги.
Тем не менее у модели есть и ограничения. Behar et al. (2009) отмечают, что она не полностью объясняет, почему одни люди становятся хроническими «беспокойщиками», а другие нет, и не в полной мере учитывает индивидуальные различия в реакции на неопределённость. Кроме того, объясняя, как беспокойство поддерживает тревогу, модель мало говорит о происхождении самого чрезмерного беспокойства.
Несмотря на эти ограничения, модель избегания остаётся очень влиятельной, поскольку она ввела избегание как центральный механизм поддержания тревожных расстройств. Позже эта идея была интегрирована во многие современные подходы — модели регуляции эмоций, подходы, основанные на принятии, и терапию принятия и ответственности.
Теория тройной уязвимости
Если когнитивные и поведенческие модели сосредоточены в основном на психологических процессах, то Барлоу (Barlow, 2002) предложил более широкую, интегративную концепцию, объединяющую биологические, психологические и средовые влияния. Согласно теории тройной уязвимости (Triple Vulnerability Theory), тревожные расстройства возникают из взаимодействия трёх видов уязвимости: генерализованной биологической, генерализованной психологической и специфической психологической (Barlow, 2002).
Первая, генерализованная биологическая уязвимость, связана с унаследованными темпераментальными чертами, повышающими восприимчивость к тревоге: усиленной эмоциональной реактивностью, повышенным физиологическим возбуждением и большей склонностью к негативному аффекту. Исследования показывают, что генетические и нейробиологические факторы существенно влияют на индивидуальные различия в предрасположенности к тревоге, делая одних людей более уязвимыми к тревожным расстройствам при столкновении со стрессорами.
Вторая уязвимость, генерализованная психологическая, формируется в раннем жизненном опыте и отражает восприятие мира как неконтролируемого и непредсказуемого. У людей, выросших в условиях непоследовательной заботы, гиперопеки, чрезмерной критики или непредсказуемого стресса, может сложиться убеждение, что мир по своей природе неопределён и плохо поддаётся контролю. Такие убеждения повышают чувствительность к будущим стрессорам и усиливают тревожные реакции (Barlow, 2002).
Третья уязвимость, специфическая психологическая, связана с опытом научения, который связывает определённые ситуации, объекты, телесные ощущения или сигналы окружающей среды с опасностью. Эти усвоенные ассоциации объясняют, почему тревога у разных людей проявляется по-разному: у одного могут развиться панические симптомы в ответ на телесные ощущения, у другого — страх социальной оценки или загрязнения.
По Барлоу (Barlow, 2002), тревожные расстройства возникают на пересечении этих трёх видов уязвимости: биологическая предрасположенность создаёт почву для повышенной эмоциональной чувствительности, генерализованная психологическая уязвимость усиливает ощущение неконтролируемости, а специфический опыт научения определяет содержание и выраженность симптомов. Таким образом, тревожные расстройства предстают результатом множества взаимодействующих влияний, а не одного причинного механизма.
Одно из главных достоинств теории тройной уязвимости — её способность объяснить и общие черты тревоги, и её специфические, характерные для конкретного расстройства проявления. Модель хорошо объясняет, почему тревожные расстройства часто сосуществуют друг с другом, и одновременно — различия в клинической картине. Она также связывает биологическую, возрастную и когнитивно-поведенческую перспективы, что делает её одной из самых интегративных моделей в исследованиях тревоги.
Вместе с тем теорию критикуют именно за эту широту охвата. Хотя она хорошо выделяет ключевые факторы уязвимости, критики отмечают, что она даёт менее детальное объяснение конкретных когнитивных и эмоциональных процессов, которые поддерживают тревогу уже после её возникновения. Поэтому теорию тройной уязвимости чаще рассматривают как модель развития тревоги, а не как детальную модель её поддержания.
Несмотря на эти оговорки, теория Барлоу остаётся весьма влиятельной: она даёт концептуальную рамку для понимания тревоги как результата взаимодействия биологических, психологических и средовых факторов, а не изолированных когнитивных искажений или усвоенных моделей поведения.
Модель непереносимости неопределённости
Среди современных теорий тревоги модель непереносимости неопределённости (Intolerance of Uncertainty Model, IUM) получила особенно сильную эмпирическую поддержку. Разработанная изначально Дюга с коллегами, она предполагает, что трудности с переносимостью неопределённости — центральный фактор уязвимости, лежащий в основе чрезмерного беспокойства и генерализованного тревожного расстройства (Dugas et al., 1998).
Непереносимость неопределённости — это устойчивая склонность воспринимать неопределённые ситуации как стрессовые, угрожающие, неприемлемые и трудно переносимые, независимо от реальной вероятности негативного исхода. Люди с высокой непереносимостью неопределённости испытывают дискомфорт при столкновении с двусмысленностью и часто прилагают чрезмерные усилия, чтобы предсказать, проконтролировать или устранить неопределённость (Dugas et al., 1998). Bottesi et al. (2016) описывают непереносимость неопределённости как неспособность выдерживать аверсивную реакцию, вызванную ощущением неопределённости.
Исходная модель включала четыре взаимосвязанных компонента, способствующих патологическому беспокойству: непереносимость неопределённости, позитивные убеждения о пользе беспокойства, негативную ориентацию на проблемы и когнитивное избегание (Dugas et al., 1998). Непереносимость неопределённости выступает основным фактором уязвимости, а остальные компоненты объясняют, как именно неопределённость превращается в хроническое беспокойство и тревогу.
Позитивные убеждения о беспокойстве — это представления о том, что беспокойство полезно, защищает или необходимо для эффективного совладания. Человек может считать, что беспокойство помогает подготовиться к будущим угрозам, решить проблемы или предотвратить негативный исход. Такие убеждения побуждают продолжать использовать беспокойство как стратегию совладания, даже если она не работает.
Негативная ориентация на проблемы — это пессимистичное отношение к проблемам и к собственной способности их решать. Люди с выраженной негативной ориентацией на проблемы часто сомневаются в своей компетентности, воспринимают проблемы как угрожающие и недооценивают свою способность с ними справиться. В результате неопределённость становится всё более дистрессной и трудноуправляемой.
Наконец, когнитивное избегание — это попытки подавить, обойти или взять под контроль дистрессные мысли, эмоции и мысленные образы. Как и в модели избегания при беспокойстве, оно может давать временное облегчение, но одновременно мешает адаптивной эмоциональной переработке и поддерживает тревогу.
Эмпирическая поддержка модели непереносимости неопределённости весома. Bottesi et al. (2016) изучили взаимосвязи между непереносимостью неопределённости, позитивными убеждениями о беспокойстве, негативной ориентацией на проблемы, когнитивным избеганием и тревогой. Их результаты показали, что негативная ориентация на проблемы особенно важна для объяснения того, как непереносимость неопределённости приводит к чрезмерному беспокойству, тогда как когнитивное избегание теснее связано с соматическими симптомами тревоги.
Дополнительные данные, рассмотренные Behar et al. (2009), подтверждают роль непереносимости неопределённости как ключевого механизма ГТР. В нескольких исследованиях люди с повышенной тревожностью стабильно сообщали о больших трудностях с переносимостью неопределённости, чем нетревожные люди. Это говорит о том, что сама по себе неопределённость может быть источником дистресса — независимо от объективной угрозы.
При всей эмпирической поддержке у модели есть ограничения. Behar et al. (2009) отмечают, что непереносимость неопределённости актуальна для широкого круга эмоциональных расстройств, а не только для ГТР. Carleton (2016) идёт дальше и предполагает, что непереносимость неопределённости — трансдиагностический фактор уязвимости, способствующий развитию множества форм психопатологии. Так что, хотя модель изначально создавалась для объяснения ГТР, современные исследования всё чаще рассматривают непереносимость неопределённости как более широкий психологический процесс, значимый для тревожных и смежных расстройств в целом.
Тем не менее модель непереносимости неопределённости остаётся одной из наиболее эмпирически обоснованных современных теорий тревоги. Её акцент на неопределённости заметно повлиял на дальнейшие теоретические разработки и служит концептуальным мостом к новым моделям, рассматривающим тревогу как расстройство обучения и принятия решений в условиях неопределённости.
Метакогнитивная модель
Если когнитивные теории сосредоточены на содержании мыслей, то Уэллс (Wells, 1995) настаивал, что патологическое беспокойство лучше понимать через метакогнитивные процессы — то есть убеждения и знания, которые человек имеет о собственном мышлении. Согласно метакогнитивной модели генерализованного тревожного расстройства, тревогу поддерживает не столько сама тема беспокойства, сколько то, как человек интерпретирует, оценивает и реагирует на собственную когнитивную активность (Wells, 1995).
Уэллс (Wells, 1995) предположил, что беспокойство изначально развивается потому, что человек придерживается позитивных метакогнитивных убеждений о его пользе — например, что беспокойство помогает предотвратить негативные исходы, облегчает решение проблем, повышает готовность или защищает от будущих угроз. Такие убеждения побуждают беспокоиться всякий раз, когда человек сталкивается с неопределённостью или потенциальной опасностью.
Со временем, однако, могут появиться и негативные метакогнитивные убеждения о самом беспокойстве — предположения, что оно неконтролируемо, опасно, вредно для психического здоровья или способно вызвать физическую болезнь. По Уэллсу (Wells, 1995), эти негативные убеждения порождают второй уровень беспокойства, часто называемый мета-беспокойством, когда человек начинает беспокоиться о самом факте своего беспокойства. В итоге тревога усиливается не только внешними проблемами, но и опасениями по поводу собственных мыслительных процессов.
Взаимодействие позитивных и негативных метакогнитивных убеждений создаёт самоподдерживающийся цикл: позитивные убеждения поощряют беспокойство как способ совладания, а негативные усиливают дистресс и подталкивают к попыткам подавить, отследить или взять под контроль свои мысли. Как ни парадоксально, эти попытки контроля часто не удаются и лишь укрепляют ощущение, что беспокойство неконтролируемо, — тем самым поддерживая тревожные симптомы (Wells, 1995).
Последующие исследования в целом подтвердили модель. Изучив данные по детским и подростковым выборкам, Ellis и Hudson (2010) заключили, что позитивные и негативные убеждения о беспокойстве связаны с патологическим беспокойством у детей и подростков так же, как и у взрослых. Это говорит о том, что метакогнитивные процессы могут быть важным механизмом чрезмерного беспокойства на разных этапах развития.
Behar et al. (2009) назвали метакогнитивную модель одной из наиболее влиятельных современных теорий ГТР и отметили, что значительный массив эмпирических данных подтверждает роль метакогнитивных убеждений в поддержании беспокойства. При этом они заметили, что похожие метакогнитивные процессы наблюдаются при множестве форм психопатологии, что ставит вопрос о специфичности модели именно для ГТР.
Тем не менее метакогнитивная модель внесла существенный вклад в теорию тревоги, сместив фокус с содержания мыслей на то, как человек относится к собственному когнитивному опыту. Эта идея также легла в основу метакогнитивных терапевтических подходов, направленных на убеждения о мышлении, а не на содержание самого беспокойства.
Модели эмоциональной регуляции
Если когнитивные и метакогнитивные теории говорят об обработке информации и убеждениях, то модели эмоциональной регуляции фокусируются на том, как человек переживает, понимает и управляет своими эмоциональными состояниями. Они возникли отчасти как ответ на наблюдение, что у многих людей с тревожными расстройствами трудности с регуляцией эмоций выходят за рамки одних лишь когнитивных искажений, о которых говорят традиционные когнитивные теории.
Гросс (Gross, 1998) определил эмоциональную регуляцию как процессы, посредством которых человек влияет на то, какие эмоции он испытывает, когда они возникают и как выражаются. Согласно его процессуальной модели, эмоциональная регуляция может происходить на нескольких стадиях — выбор ситуации, изменение ситуации, распределение внимания, когнитивное изменение и модуляция ответа. Успешное эмоциональное функционирование зависит не от устранения эмоций, а от их адаптивной регуляции в ответ на требования среды.
Развивая эти идеи, Меннин с коллегами предложили модель эмоциональной дисрегуляции при генерализованном тревожном расстройстве (Mennin et al., 2002; Mennin et al., 2005). Согласно ей, люди с ГТР переживают эмоции более интенсивно, хуже их понимают, реагируют на них негативно и хуже справляются с регуляцией эмоциональных состояний.
Mennin et al. (2005) предположили, что у людей с ГТР повышенная эмоциональная интенсивность сочетается с ограниченной уверенностью в своей способности управлять эмоциональными реакциями. В результате эмоции часто воспринимаются как подавляющие, непредсказуемые и потенциально угрожающие. Это усиливает опору на дезадаптивные стратегии совладания — беспокойство и избегание, — которые могут временно снижать дистресс, но в итоге мешают адаптивной эмоциональной переработке.
Данные, рассмотренные Behar et al. (2009), подтверждают эту картину: у людей с ГТР стабильно фиксируют большую эмоциональную интенсивность, более бедное понимание эмоций, усиленные негативные реакции на них и меньшую уверенность в своей способности регулировать дистресс — по сравнению с нетревожными людьми. Это позволяет предположить, что эмоциональная дисрегуляция может быть важным фактором уязвимости, способствующим хронической тревоге.
Одно из главных достоинств модели эмоциональной дисрегуляции — то, что она объединяет когнитивные, эмоциональные и поведенческие процессы. В отличие от традиционных когнитивных моделей, которые фокусируются в основном на дезадаптивных убеждениях, теории эмоциональной регуляции подчёркивают более широкий эмоциональный контекст, в котором тревога развивается и поддерживается. Эта перспектива также повлияла на развитие интервенций на основе осознанности и принятия, нацеленных на эмоциональную осознанность и принятие эмоций, а не только на когнитивную реструктуризацию.
Критики отмечают, что эмоциональная дисрегуляция может быть трансдиагностическим процессом, характерным для множества психологических расстройств, а не специфичным именно для тревоги. Тем не менее модель внесла значительный вклад в понимание тревоги и продолжает влиять как на исследования, так и на клиническую практику.
Теория принятия и ответственности
Терапия принятия и ответственности (Acceptance and Commitment Therapy, ACT) предлагает концептуализацию тревоги, отличную от подходов, ориентированных на снижение симптомов. Вместо того чтобы считать основной проблемой саму тревогу, ACT исходит из того, что психологическое страдание возникает из жёстких попыток избегать, контролировать или устранять нежелательные внутренние переживания (Hayes et al., 2006).
В центре ACT — понятие экспериментального избегания: попыток изменить, подавить, обойти или избежать мыслей, эмоций, воспоминаний и телесных ощущений, которые воспринимаются как дистрессные. Hayes et al. (2006) утверждали, что, хотя такое избегание и приносит краткосрочное облегчение, в итоге оно лишь усиливает психологическое страдание, ограничивая поведенческую гибкость и мешая осмысленному взаимодействию с жизненным опытом. Этот процесс очень напоминает механизмы избегания из модели избегания при беспокойстве и модели эмоциональной дисрегуляции, но осмысляется в более широком контексте психологического функционирования.
ACT рассматривает психологическую гибкость как главный фактор психического здоровья — способность оставаться в контакте с переживаниями настоящего момента, преследуя лично значимые цели и ценности, даже когда эти переживания неприятны или дистрессны. Вместо попыток устранить тревогу ACT поощряет большее принятие внутренних переживаний наряду с действиями, согласующимися с ценностями (Hayes et al., 2006).
Модель выделяет шесть взаимосвязанных процессов, ведущих к психологической гибкости: принятие, когнитивное разделение, осознанность настоящего момента, самость как контекст, прояснение ценностей и ответственные действия. Вместе они помогают человеку изменить своё отношение к мыслям и эмоциям, а не пытаться напрямую изменить их содержание.
Behar et al. (2009) отмечали, что подходы, основанные на принятии, во многом схожи с современными моделями, подчёркивающими роль избегания и эмоциональной регуляции. Но ACT отличается от традиционных когнитивно-поведенческих подходов тем, что сами попытки контролировать тревогу считает источником психологического дистресса. Поэтому терапия здесь фокусируется на готовности переживать тревогу, а не на устранении тревожных симптомов.
ACT становится всё влиятельнее в исследованиях тревоги, поскольку предлагает трансдиагностическое объяснение психологического страдания и даёт теоретическую основу интервенциям на основе осознанности и принятия.
Тревога как расстройство обучения в условиях неопределённости
Развитие теории научения открыло новые взгляды на тревогу, выходящие за рамки традиционных объяснений через угрозу. Brown et al. (2023) предположили, что тревогу точнее рассматривать как расстройство обучения в условиях неопределённости, а не только как расстройство, связанное с преувеличенным восприятием угрозы. По этой логике, дезадаптивная тревога возникает из-за сбоев в обучении и принятии решений именно в условиях неопределённости.
Традиционные когнитивно-поведенческие модели обычно исходят из того, что тревога — это результат завышенных ожиданий угрозы и преувеличенного восприятия опасности. Но Brown et al. (2023) утверждали, что эмпирические данные не всегда подтверждают, будто тревожные люди сильнее усваивают угрозу, чем нетревожные. Скорее, исследования всё чаще показывают, что более фундаментальная черта тревоги — трудности с обращением с неопределённостью.
Центральная идея этой модели — разграничение между исследованием и избеганием. Столкнувшись с неопределённостью, человек должен решить: искать ли дополнительную информацию через исследование или полностью избегать ситуации. Brown et al. (2023) предположили, что тревожные люди непропорционально часто выбирают избегание. Оно снижает дистресс в моменте, но ограничивает возможности для коррективного научения и мешает получить информацию, которая могла бы опровергнуть существующие страхи. В результате тревога поддерживается через сниженное взаимодействие с неопределённой средой.
Эта перспектива по-новому объясняет эффективность экспозиционных интервенций. Вместо того чтобы снижать тревогу исключительно за счёт оспаривания убеждений об угрозе, экспозиция может способствовать адаптивному обучению в условиях неопределённости — поощряя исследование и повышая толерантность к двусмысленным ситуациям. Так экспозиция становится механизмом, через который человек убеждается, что неопределённость можно переносить и без избегающего поведения.
Идея обучения в условиях неопределённости — важный шаг вперёд, поскольку она объединяет данные когнитивной нейробиологии, теории научения и клинической психологии. Она также служит теоретическим мостом между традиционными когнитивно-поведенческими подходами и новыми трансдиагностическими взглядами на тревогу.
Современные интегративные подходы
При всех различиях в терминологии и акцентах между современными теориями тревоги много общего. Behar et al. (2009) отмечали, что большинство современных моделей называют центральным механизмом поддержания тревоги ту или иную форму избегания — будь то когнитивное, экспериментальное, эмоциональное избегание или избегание неопределённости. Эти модели последовательно показывают: попытки избежать дистрессных внутренних переживаний способствуют сохранению тревожных симптомов.
Похожим образом многие теории подчёркивают роль неопределённости. Модель непереносимости неопределённости видит в ней прямой источник дистресса, метакогнитивная модель — неопределённость относительно собственных когнитивных процессов, модели эмоциональной регуляции — неопределённость вокруг эмоциональных переживаний, а модель Brown et al. (2023) в принципе рассматривает тревогу как расстройство обучения в условиях неопределённости. Вместе эти взгляды подсказывают, что дезадаптивные реакции на неопределённость — один из важнейших трансдиагностических механизмов, лежащих в основе тревоги.
Современные теории тревоги всё больше признают взаимодействие когнитивных, эмоциональных, поведенческих процессов и процессов научения. Тревога здесь предстаёт не продуктом единого механизма, а многогранным феноменом, возникающим из сложного переплетения биологических уязвимостей, когнитивных искажений, эмоциональных реакций, избегающего поведения, метакогнитивных убеждений и опыта научения.
Эта конвергенция подтолкнула более широкое движение к трансдиагностическим подходам, которые нацелены на психологические механизмы, общие для разных расстройств, а не на симптомы конкретного заболевания. Такие подходы важны для разработки интервенций и помогают понять, почему методы, направленные на когнитивную гибкость, эмоциональную осознанность, принятие и толерантность к неопределённости, могут работать при широком спектре тревожных расстройств.
Таким образом, современные психологические модели заметно продвинулись по сравнению с ранними объяснениями тревоги через бессознательный конфликт или обусловленный страх. Сегодняшние теории всё сильнее выделяют дезадаптивные реакции на неопределённость, эмоциональные переживания и внутренние когнитивные события как центральные процессы тревоги. Вместе эти взгляды дают целостную картину того, как тревога развивается, поддерживается и лечится, и составляют теоретический фундамент для многих доказательных подходов к самопомощи и психотерапии.